Gaudeamus igitur juvenes dum sumus! А. И. Герцен размышляет о юности

14 мая 2024, 14:09  Просмотров: 41

О юность, юность!


Прелестное время в развитии человека, когда дитя сознает себя юношей и требует в первый раз доли во всем человеческом: деятельность кипит, сердце бьется, кровь горяча, сил много, а мир так хорош, нов, светел, исполнен торжества ликования, жизни...

Удаль Ахиллеса и мечтательность Позы наполняют душу. Время благородных увлечений, самопожертвований, платонизма, пламенной любви к человечеству, беспредельная дружба - блестящий пролог, за которым часто-часто следует пошлая мещанская драма.

Разум восходит, но, проходя через облака фантазии, он окрашивает, как восходящее солнце, пурпуром весь мир. Освещенье истинное, которое исчезает, должно исчезнуть, но прелестное, как летнее утро на берегу моря.

И я в Аркадии родился! Беззаботно отдался я стремительным волнам; они увлекли меня далеко за пределы тихого русла частной жизни! Мне нравились упругие волны, бесконечность; будущее рисовалось каким-то ипподромом, в конце которого ожидает стоустая слава и дева любви, венок лавровый и венок миртовый; я предчувствовал, как моя жизнь вплетается блестящей пасмой в жизнь человечества, воображал себя великим, доблестным... Сердце раздавалось, голова кружилась...

Право, хороша была юность! Она прошла; жизнь не кипит больше, как пенящееся вино; элементы души приходят в равновесие, тихнут; наступает совершеннолетний возраст, и да будет благословенно и тогдашнее бешеное кипение, и нынешняя предвозвестница гармонии!

Каждый момент жизни хорош, лишь бы он был верен себе; дурно, если он является не в своем виде. Не люблю я скромных, чопорных, образцовых молодых людей: они мне напоминают Алексея Степановича Молчалина (Алексей Степанович Молчалин - персонаж комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума».); они не постигли жизни, они не питали теплой кровью своего сердца отрадных верований, не рвались участвовать в мировых подвигах. Они не жили надеждами на великое признание, они не лили слез горести при виде несчастия и слез восторга, созерцая изящное; они не отдавались бурному восторгу оргии, у них не было потребности друга и не полюбит их дева любовью истинной; их удел - утонуть с головой в толпе.


Пусть юноши будут юношами


Совершеннолетие покажет, что провидение не отдало так много во власть каждого человека; что человечество развивается по своей мировой логике, в которой нельзя перескочить через термин в угоду индивидуальной воле; совершеннолетие покажет необходимость частной жизни; почка, принадлежавшая человечеству, разовьется в отдельную ветвь, но, как говорит Жуковский о волне: влившись в море, она назад из него не польется.

Душа, однажды предавшаяся универсальной жизни, высоким интересам, и в практическом мире будет выше толпы, симпатичнее к изящному; она не забудет моря и его пространства... Но я забываю себя - вот что значит заговорить о юности...

Темира уехала в Меленки. Я долго смотрел на ворота, пропустившие коляску-бричку, в которой повезли ее; день был мертво-осенний. Печально воротился я в свою комнату и развернул книгу. Старый друг... опять книга, одна книга осталась товарищем; я принялся тщательно перечитывать греческую и римскую историю.


Уроки гражданских добродетелей


Курций, как гласит предание, бросился на коне с оружием в руках в пропасть, проявив свою храбрость и любовь к родине. Гай Мудий Сцевола сжег на жертвеннике правую руку, чтобы доказать свое мужество и стойкость. ), жгущих себе руки по локоть, и пр. я не замечал, а гражданские добродетели их понимал.

Напрасно нынче восстают против прежней методы пространно преподавать детям древнюю историю: это - эстетическая школа нравственности. Великие люди Греции и Рима имеют в себе ту поражающую, пластическую, художественную красоту, которая навек отпечатлевается в юной душе. Оттого-то эти величественные тени Фемистокла, Перикла, Александра провожают нас через всю жизнь так, как их самих провожали величественные образы Зевса, Аполлона.

В Греции все было так проникнуто изящным, что самые великие люди ее похожи на художественные произведения. Не напоминают ли они собою, например, светлый мир греческого зодчества? Та же ясность, гармония, простота, юношество, благодатное небо, чистая детская совесть; даже черты лиц Плутарховых героев (Плутарх (46-120) - древнегреческий писатель. Его жизнеописания выдающихся деятелей древнего мира переведены почти на все языки мира.) так же дивно изящны, открыты, исполнены мысли, как фронтоны и портики Парфенона (Парфенон - храм богини Афины, один из красивейших памятников античного искусства).

Само триединое зодчество Греции имеет параллель с героями трех эпох; так изящное тесно спаяно было у них с их жизнью. Гомеровские герои - не дорические ли это колонны, твердые, безыскусные? Герои персидских войн и пелопонесской не сродни ли ионическому стилю так, как Алкивиад изнеженный - тонкой кудрявой коринфской колонне?

Пусть же встречают эти высоко изящные статуи юношу при первом шаге его в область сознания, с высоты величия своего вперят ему первые уроки гражданских добродетелей...

Сильно действовало на меня чтение греческой и римской истории. Я скорбел о том, что этот мир добродетелей и энергии давно схоронен, плакал на его могиле, как вдруг более внимательное чтение одного автора, бывшего в моих руках, доказало мне, что и тот мир, который окружает меня, в котором я живу, не изъят доблестного и великого. Открытие это сделало переворот в моем бытии.


Шиллер! Тебе обязан я святыми минутами начальной юности!


Сколько слез лилось из глаз моих на твои поэмы! Какой алтарь я воздвигнул тебе в душе моей! Ты - по превосходству поэт юношества. Тот же мечтательный взор, обращенный на одно будущее - «туда, туда!»; те же чувства благородные, энергические, увлекательные; та же любовь к людям и та же симпатия к современности...

Однажды взяв Шиллера в руки, я не покидал его, и теперь, в грустные минуты, его чистая песнь врачует меня. Долго ставил Гете ниже его. Для того чтоб уметь понимать Гете и Шекспира, надобно, чтоб все способности развернулись, надобно познакомиться с жизнью, надобны грозные опыты, надобно пережить долю страданий Фауста, Гамлета, Отелло. Стремление к добродетели, горячая симпатия к высокому достаточны, чтоб сочувствовать Шиллеру.

Я боялся Гете: он оскорблял меня своим пренебрежением. Пусть, думал я, Гете - море, на дне которого невесть какие драгоценности, я люблю лучше германскую реку, этот Рейн, льющийся между феодальными замками и виноградниками, - Рейн, свидетель тридцатилетней войны, отражающий Альпы и облака, покрывающие их вершины. 

Я забывал тогда, что река вливается тоже в море, в землеобнимающий океан, равно нераздельный с небом и землею.

Гораздо позднее мощный Гете увлек меня; и я тогда еще не вполне понял его, но почувствовал его морскую волну, его глубину, его пространство и (болезнь юности - никогда не знать веса и меры!) на Шиллера взглянул иначе: тем взглядом, которым юноша, приехавший в отпуск, смотрит на добрые черты старца-воспитателя, привыкнув к строгому лицу своего начальника, - немножко вниз, немножко с благосклонностью. Но я скоро опомнился, покраснел от своей неблагодарности и с горячими слезами раскаяния бросился в объятия Шиллера. Им обоим не тесно было в мире - не тесно будет и в моей груди; они были друзьями - такими да идут в потомство.

Но в ту эпоху, о которой идет речь, я никак не мог понимать Гете: у него в груди не билось так человечески нежное сердце, как у Шиллера. Шиллер с своим Максом, Дон Карлосом жил в одной сфере со мною - как же мне было не понимать его?!

Суха душа того человека, который в юности не любил Шиллера, завяла у того, кто любил, да перестал!

У меня страсть перечитывать поэмы великих maestri (Мастеров (лат.).): Гете, Шекспира, Пушкина, Вальтера Скотта. Казалось бы, зачем читать одно и то же, когда в это время можно «украсить» свой ум произведениями гг. А., В., С.? Да в том-то и дело, что это не одно и то же; в промежутки какой-то дух меняет очень много в вечно живых произведениях маэстро. Как Гамлет, Фауст прежде были шире меня, так и теперь шире, несмотря на то что я убежден в своем расширении.

Нет, я не оставлю привычки перечитывать, по этому я наглядно измеряю свое взросление, улучшение, падение, направление. Прошли годы первой юности, и над Моором, Позой выставилась мрачная задумчивая тень Валленштейна, и выше их парила дева Орлеанская, прошли еще годы - и Изабелла, дивная мать, стала рядом с гордой девственницей. Где же прежде была Изабелла?

Места, приводившие меня, пятнадцатилетнего, в восторг, поблекли, например, студенческие выходки, сентенции в «Разбойниках», а те, которые едва обращали внимание, захватывают душу.

Да, надобно перечитывать великих поэтов,  чтоб поймать свою душу, если она начнет сохнуть!

Человечество своим образом перечитывает целые тысячелетия Гомера, и это для него оселок, на котором оно пробует силу возраста. Лишь только Греция развилась - она Софоклом, Праксителем, Зевксисом, Еврипидом, Эсхилом повторила образы, завещанные колыбельной песнью ее - «Илиадой»; потом Рим попытался воссоздать их по-своему, стоически, Сенекою; потом Франция напудрила их и надела башмаки с пряжками - Расином; потом падшая Италия перечитала их черным Альфиери; потом Германия воссоздала своим Гете Ифигению и на ней увидела всю мощь его... Поза, Поза!

Где ты, юноша-друг, с которым мы обручимся душою, с которым выйдем рука об руку в жизнь, крепкие нашей любовью? В этом вопросе будущему было упование и молитва, грусть и восторг.

Я вызывал симпатию, потому что не было места в одной груди вместить все, волновавшее ее. Мне надобна была другая душа, которой я мог бы высказать свою тайну; мне надобны были глаза, полные любви и слез, которые были бы устремлены на меня; мне надобен был друг, к которому я мог бы броситься в объятия и в объятиях которого мне было бы просторно, вольно. Поза, где же ты? Он был близок.

В мире все подтасовано - это старая истина, ее рассказал какой-то аббат на вечере у Дидро. Одни честные игроки не догадываются и ссылаются на случай. Счастливый случай, думают они, вызвал любовь Дездемоны к мавру; несчастный случай затворил душу Эсмеральды для Клода Фролло.

Совсем нет, все подтасовано, и лишь только потребность истинная, сильная, потребность друга захватила мою душу - он явился, прекрасный и юный, каким мечтался мне, каким представлял его Шиллер. Мы сблизились по какому-то тайному влечению, так, как в растворе сближаются два атома однородного вещества непонятным для них средством.


Я предчувствовал в нем брата, близкого родственника душе, - и он во мне тоже


В малом числе моих знакомых был полуюноша, полуребенок, одних со мною лет, кроткий, тихий, задумчивый; печально сидел он обыкновенно на стуле и как-то невнимательно смотрел на окружающие предметы своими большими серыми глазами, особо рассеченными и того серого цвета, который лучше голубого.

Непонятною силою тяготели мы друг к другу; я предчувствовал в нем брата, близкого родственника душе, - и он во мне тоже. Но мы боялись показать начинавшуюся дружбу; мы оба хотели говорить «ты» и не смели даже в записках употреблять слово «друг», придавая ему смысл обширный и святой... Милое время детской непорочности и чистоты душевной!

Мало-помалу слова дружбы и симпатии начали врываться стороною, как бы нехотя... Дружба, проявившаяся под благословением Шиллера, под его благословением расцветала: мы усваивали себе характеры всех его героев. Не могу выразить всей восторженности того времени. Жизнь раскрывалась перед нами торжественно, величественно; мы откровенно клялись пожертвовать наше существование во благо человечеству; чертили себе будущность несбыточную, без малейшей примеси самолюбия, личных видов. Светлые дни юношеских мечтаний и симпатии, они проводили меня далеко в жизнь...


Лицом к лицу с природой


... В деревне я сделал знакомство, достойное сделанного в Москве, - я в первый раз после ребячества явился лицом к лицу с природой, и ее выразительные черты сделались понятны для меня. Это отдохновение от школьных занятий было на месте; я закрыл учебную книгу, несмотря на то что надобно было готовиться к университету.

Колоссальная идиллия лежала развернутая передо мной, и я не мог наглядеться на нее: так нова она была мне, выросшему в третьем этаже на Пречистенке. 

Читал я мало, и то одного Шиллера; на высокой горе, с которой открывались пять-шесть деревенек, пробегал я «Телля» и в мрачном лесу перечитывал Карла Моора - и, казалось, молодецкий посвист его ватаги и топот конницы, окружавшей его, раздавался между соснами и елями. Но чаще всего я бросал книгу и долго-долго смотрел на окружающие поля, на реку, перерезывающую их, на храм божий, белый, как лилия, и, как лилия, окруженный зеленью. 

Иногда мне казалось, что вся эта даль - продолжение меня, что гора со всем окружающим - мое тело, и мне слышался пульс ее, и мы вместе вдыхали и выдыхали воздух. Иногда мне казалось, что я совершенно потерян в этой бесконечности - листок на огромном дереве, - но бесконечность эта не давила меня, мне было хорошо лежать на моей горе; я понимал, что я дома, что все это родное... 


Медовый месяц жизни


Смешно, что я останавливаюсь на этих подробностях медового месяца моей жизни; я очень знаю, что все видали природу днем и ночью и чувствовали при этом и то и се; что тысяча лет тому назад люди восхищались ею, потому что в ней также просвечивал на каждой строчке ее творец, - но... но... пожалуй, воротимся в Москву... 


Отрывок из автобиографической повести А. И. Герцена «Записки одного молодого человека». Печатается по изданию: Герцен А. И. Избранные педагогические высказывания. М., 1951. 

Смотреть галерею
Смотреть галерею
Смотреть галерею
Смотреть галерею
Смотреть галерею
Смотреть галерею

Есть комментарий?