Наглядное обучение против сухого учебника
Ещё не так давно мысль, что и в русской школе национальное, то есть своё, родное, должно быть основой воспитания, встречала упорное противодействие, даже была под каким-то бойкотом со стороны лучшей части нашего общества. Но разразилась война и показала, как утопичны были все наши космополитические теории. Национальное чувство оказалось неисчерпаемым источником героизма, доблести, подвигов самопожертвования и красоты человеческого духа.
Война показала, что теперь уже не может быть вопроса о праве национального воспитания на определённое место в русской школе, ибо национальное чувство есть великая неискоренимая и страшная по своей стихийности сила. Её нужно воспитывать, нужно культивировать, надо направлять её на осуществление великих идеалов нашей культуры, иначе эта грозная сила, предоставленная себе, может извратиться и тогда станет страшной не столько для других народов, сколько для нашего же дальнейшего национального бытия. И надо теперь же, когда война доводит национальное чувство до высшей его силы, взяться за это воспитание не только в старших классах, но и в младших, где столько горячих голов, столько пылкой фантазии, столько наивных порывов.
Наши малыши прежде всего должны быть объектом самого тщательного внимания со стороны школы, ибо чувства, сильно пережитые в детстве, развиваются далее по тому направлению, которое тогда им было дано. Чем отличаются коллегии Петра Великого от приказов Московской Руси? — В глазах маленького взъерошенного школьника мелькнул испуг; мальчик мучительно заметался, заискал что-то в памяти, губами и пальцами даже шевеля от напряжения, и, наконец, каким-то чужим голосом, словно испорченный автомат, отвечает и, что хуже всего, отвечает совершенно правильно, насколько вообще способен правильно ответить на подобные вопросы мальчуган двенадцати лет, добросовестно вызубривший Острогорского.
«Зайца можно выучить играть на барабане, а кошку есть огурцы», — вспоминается откуда-то из Чехова при такой столь обычной сценке. А между тем этот самый мальчик может рассказать, да ещё как — совсем иным, звонким голосом, с блеском в глазах, захлёбываясь, — и о том, как учился и жил Ломоносов, как защищали Севастополь, как замерзали на Шипке... и много ещё другого расскажет он с увлечением, как сказку, где он сам живёт вместе с героями. Просто диву иной раз даёшься, как это такой малыш умудрился всё это прочитать и зачастую даже под запретом родителей.
Для этого надо было только, чтобы книжка захватила мальчика за сердце, подняла бы в нём волны чувств и стала бы этим ему понятной и близкой: ведь в детском возрасте понять равняется прочувствовать, пережить (а не только лишь воспринять). Поэтому-то школьник, способный в один вечер проглотить целую книгу, приходит в ужас от двух страниц сухого и лаконичного учебника, как бы они ни были разъяснены преподавателем; поэтому-то педагогика давным-давно уже признала, что восприниматься и перерабатываться, может лишь наглядное, и весь секрет преподавателя, особенно в младших классах, и состоит в умении делать наглядным всё преподаваемое.
Но ведь и кошка, приученная есть огурцы, вероятно, никогда не забудет вкуса этих огурцов. Добиться искомой наглядности можно различными способами. Можно изучаемый предмет показать ученику, дать ему в руки, чтобы тот поглядел, потрогал, понюхал — словом, воспринял его всеми органами чувств.
Такого рода наглядность восприятия широко применяется с помощью различного рода коллекций, рисунков, таблиц, схем, а также «волшебного фонаря» и за последнее время кинематографа. Но наглядным может быть не только восприятие: всякое непосредственно переживаемое чувствование так же реально живо, а поэтому и наглядно, как и ощущение; в силу этого можно сделать наглядным предмет, вызвав в душе ребёнка соответственное чувствование и создав далее необходимые ассоциативные нити между таким чувствованием и изучаемым предметом.
Слиться с затихшей жизнью предков
Героизм — вот что образует центр той сферы чувствований, в которой может оперировать преподаватель младших классов и вне которой он напрасно будет стучаться в душу ребёнка; чувства эти переживаются в школьном возрасте со свежестью и полнотой, никогда более не повторяющимися, захватывают психику иногда без остатка, делая её удивительно цельной, а все чувства ребёнка так мило непосредственными; чувства эти могучи, так как они являются не продуктом личного опыта, а бьют из глубины бессознательного, созданы опытом длинного, в глубь веков уходящего ряда предков. А этом тяготении к героичному, в жажде подвига, в тоске по сильной, энергичной личности ребёнок живёт чувствами давно минувшего прошлого, он сливается с давно затихшей жизнью предков, родного народа и всего человечества.
Касаться этой стороны детской психики надо с большой осторожностью, иначе можно неумелым обращением приучить ученика к пошлости, а тем навредить ему на всю жизнь. Разумеется, настоящий, милостью Божьей педагог, артист в душе, знакомый с восторгом творчества, сможет вспомнить своё детство и воскресить из недр бессознательного былой ребяческий героизм; такой педагог сможет и сам вдохновиться этой воскресшей волной сильного и красивого когда-то чувства, и весь класс захватить своим вдохновением. Тогда можно быть спокойным за успех урока — талантливый педагог сам, без особых указаний методики, почувствует, как в каждом отдельном случае ему следует поступить, чтобы оживить в душе школьника древнее чувство героизма, выработанное ещё в те времена, когда чело-век умел безропотно всю свою душу, всю свою жизнь приносить в жертву своему роду, племени или государству, когда евангельская заповедь самопожертвования была лишь простой, не вызывавшей удивления привычкой.
Прочное гражданское чувство, способное на жертвы, должно быть обосновано не на пустом месте личного индивидуального опыта, а на инстинкте, создавшемся как результат многовекового, переходящего из поколения в поколение опыта; лишь тогда возможны будут твёрдые, убеждённые и цельные люди, способные проникаться общественными и сверхличными идеями, умеющие страдать и радоваться из-за Гекубы и тосковать от сытой, будничной жизни.
«Аркадий, не говори красиво…»
При всяком воспитании необходимо вызвать у ученика ряд подражательных действий, обучить его их отчётливому выполнению. Иначе воспитатель, хотя бы сообщивший массу хороших и моральных сведений, всё-таки так же мало достигнет цели, как учитель гимнастики, очень хорошо рассказавший, как надо прыгать че-рез «кобылу», но ни разу сам через неё не перепрыгнувший и не заставивший своих воспитанников прыгать.
Во-вторых, и словесное морализирование не безвредно, так как постоянно воспринимаемая дешёвенькая мораль и сладенькая сентиментальность накопляют в результате такую массу нудных ассоциаций, что потом ученик не может их уже слышать без лёгкого чувства тошноты.
Это чувство становится для ученика противоядием, оберегая его от пошлости, так как он начинает слушать лишь поверхностно, не думая и не впуская в свою душу пошлых слов. В результате от него скучное морализирование среднего преподавателя отскакивает, как горох от стены.
Серьёзный вред может получиться, когда преподаватель принадлежит к типу людей, которых в своё время покойник Базаров не раз малевал: «Аркадий, не говори красиво», — людей не горячих и не холодных, а так — тёпленьких: такие не могут создать своим словом в душе слушателя настолько сильных чувств, чтобы они требовали выхода, стремились к реализации и могли вылиться в действие; такие люди не вызывают и спасительной, как противоядие, скуки.
Если преподаватель умеет владеть классом и, при своей талантливости, действует на школьников заразительно, возбуждая свойственную их возрасту подражательность, то он положительно-таки вреден, особенно если он не только сам при всяком случае красиво и горячо говорит о высоких темах, но и детей приучает к этому, ибо он готовит из них пошляков, способных много и красно говорить, посредственно чувствовать и очень мало делать.
Что действительно может быть хуже в педагогическом отношении тех патриотических декламаций, когда одиннадцатилетняя девочка, ещё поигрывающая в куклы, начинает неестественно громко и очень выразительно вещать о чувствах, которых ещё и не осознаёт, или когда мальчуган, вчера ещё здорово подравшийся во время пускания корабликов в луже, вдруг с ужасно мрачным видом бормочет какое-нибудь патриотическое в славянофильском прежних времён духе стихотворение?
Героизм, как указывалось выше, и является тем чувством, которое может быть использовано для того, чтобы воспитать национальное чувство и интеллектуализировать его, связав с такими мало наглядными предметами, как история или русская словесность. Ведь в детстве всякое чувство, если оно уже развилось, занимает большое место в душе, составляет, можно сказать, её основу настолько, что даже познание и то в этот период совершается через чувство.
Метод народной песни
Каким же методом было бы всего целесообразнее и надёжнее руководиться, чтобы иметь возможность всегда вызвать столь близкие школьникам героическое и национальное чувствования, не рискуя опошлить их или надоесть ученикам? Таким методом может быть музыка и пение, особенно народная песня. Ведь народная песня, которую когда-то пели деды и прадеды, в которую много поколений вложили свои страдания, свои думы, надежды, радости и торжество, в значительной степени творилась в героический период существования народа или в героические моменты его исторической жизни, моменты особого подъёма его сил.
А мы знаем, что как раз никогда в другое время не бывает душа человека так близка к этим-то моментам, как в отрочестве. Поэтому народная песня, всегда связанная с самыми затаёнными глубинами нашего бессознательного, где живёт неслышной жизнью всё прошлое народа, способна дать школьнику почувствовать с силою и полнотой, для взрослого человека, может быть, и мало доступными, основные моменты всей исторической жизни его родины и то великое и высшее, что заключается в национальной индивидуальности каждого народа, что всегда внушало человеку благоговейное преклонение и у всех народов превращало понятие отчизны в нечто священное, требовавшее, подобно божеству, жертвы, подвига и самоотвержения.
Особенно высоко воспитательное значение русской народной песни — не кантат о громах побед и о веселящемся по сему случаю россе, не генеральской, а настоящей русской народной песни: она лишена какого бы то ни было агрессивного характера, в ней нет ненависти к иноземцу. Она говорит лишь об интимном души русского народа, о его исторических горе и радости и раскрывает самые лучшие стороны психики — те индивидуально-национальные творческие силы, которые и делают возможной национальную культуру и не дают народу превратиться лишь в потребителя ценностей, производимых другими народами, вкладывающими своё в сокровищницу общечеловеческой культуры.
Спартанцы хорошо это знали и с детства приучали своих школьников к родным песням и музыке. Эти мелодии были, по отзывам греков, довольно примитивны, но, воспринимаемые с малых лет, они связывались с самым дорогим, что было в сердце спартанца, всегда будили в нём привычное для этого народа воинственное, героическое чувство — и вот потом в бою, в минуты смертельной опасности, звуки эти воодушевляли воинов до полного презрения к опасности и смерти.
Выйти за пределы личных интересов
Целью воспитания является создание поколений, способных продолжать культурную работу своих предшественников путём творчества культурных ценностей. Для достижения такой цели необходима преемственность этой работы, возможная лишь при условии духовной близости воспитываемых к родной культуре, близости органической к предшествовавшей работе, к тому, чем болели, страдали и жили отцы и деды, что им было дорого и мило.
Ещё необходимо, чтобы воспитываемые поколения стали способны к деятельности не только личной, но и такой, которая выходит за пределы узких личных интересов и устремляется к идеалам сверхличным, где бы они ни лежали — в религии ли, в искусстве, в науке или в общественной деятельности.
Национальная песня и музыка и открывают в душе воспитываемого то интимное родное, что, таясь обычно в бессознательном в области чувств и инстинктов, составляет ядро и самое существенное — основу национальной психики, что одинаково близко и задушевно и уходящим из жизни, и подрастающим поколениям; таким образом, между ними становится возможным духовное, уже сознаваемое родство и преемственность дум, чувств и желаний, а стало быть, и преемство культурной работы.
Народные мелодии дают основу и для воспитания способности к нравственной, то есть сверхличной, деятельности, так как они оживляют в душе школьника инстинкт героизма и заставляют испытать характерную для юности тоску от спокойного будничного существования.
Тогда неудержимо начинает тянуть человека к подвигу, к самопожертвованию, к чему-нибудь такому, чему можно было бы всю душу отдать без остатка, забыв себя, во имя высшего и великого.
Эта свойственная юным народам и людям жажда подвига впервые знакомит школьника с красотой сверхличных чувств, знакомит не наставлениями или поучениями, но путём непосредственного переживания — воспитателю остаётся лишь развить и культивировать эти чувства, превращая их в прочное, неискоренимое, как инстинкт, стремление к сверхличному.
Школьник, воспитанный таким образом на звуках родной песни, впервые почувствовавший в них всю святость родины и родного рода — высших этических ценностей, будет застрахован от зоологического национализма, при котором сознание своей национальной индивидуальности сочетается с бахвальством, с животным позывом к разгрому инородца, к оскорблению его национальной святыни.
Надо, чтобы школьник с ранних лет слышал родную песню и привык воодушевляться при звуках её и чувствовать в себе кровь своего народа и всё то героическое и высокое, что таится в народной душе; надо, чтобы национальная песня сопровождала все торжественные моменты жизни школьника, чтобы он чувствовал потребность выразить свои чувства в те моменты, когда душа бывает полна, так, как это делает всякий нормально развивающийся народ — в народной песне, исполняемой хором, всем миром.
«Национальное и героическое в воспитании» (В сокращении) По книге: Сорока-Росинский. В.Н. Антология гуманной педагогики. М.: Изд. дом Шалвы Амонашвили. 2003.
